— Да, блять, что-то в моей жизни нужно кардинально менять, — подумал Евгений сразу же вслед за приземлением на дружественный асфальт школы No. такой-то. Мысли были… а мысли вообще были? Да нет, не было. Первые тридцать секунд, скуля и подвывая, Евгений беспорядочно соображал, что же со всем этим теперь делать. Со стороны мыслительный процесс Евгения выглядел как ползанье по небольшому кругу, диаметром которого был его собственный рост. Ситуация была преглупейшая: словно находишься на самом огромном, самом разнузданном и бесстыдном закрытом корпоративе «Газпрома», а сам при этом — по собственной воле, заметьте — пробавляешься только редькой с квасом в компании вахтерши. То есть, глупее не придумаешь: стоял на земле, попивал виски с колой и рассуждал о всякой легкомысленной всячине во фривольных тонах, а через пять мгновений уже лежишь на асфальте и понимаешь, что за двадцать шесть лет как был кретином, так им и остался; и хоть сто пятьдесят восемь раз рассуждай во фривольных тонах, ничего с этим не поделаешь.
От этого было очень горько, а горько не хотелось. Хотелось, чтобы не болела нога, и чтобы вокруг пели русые девушки в цветастых сарафанах. Вместо этого появилось озабоченное лицо Карпова, который с деланным спокойствием спросил: «Допрыгался, Гагарин, твою мать?!». Ударить мудака из положения лежа не представлялось возможным, а посылать на х… было лишь бессмысленной тратой и так уже иссякающей энергии. Лицо Евгения, из розовощекого и наглого Ноздрева, в течение коротких секунд преобразовалось в Майкла Джексона, доведенного до психоза месячным запоем. Губы посинели, глаза потемнели, а от ползанья по асфальту пиджак заболел непонятно откуда взявшейся побелкой — с пораженного правого плеча она уже перекинулась на спину и грозила проникнуть внутрь истерзанного организма. Покрытые холодным потом волоса были самым ярким символом царившей кругом вечерне-алкоголической бредятины — они были какие-то спутанные, какие-то жалкие и непонятно за что и перед кем извиняющиеся; в них засели ошметки пьяной пыли и несбывшихся надежд, их было мало. На асфальте раздавленной лягушкой чернел утерянный паспорт на имя кого-то знакомого. Головин Евгений Николаевич… «Какого-то парня зовут как меня. Возможно, он здесь тоже лежал», — подумал Евгений во второй раз за вечер.
Положение дел было таково: он лежит на асфальте и стоять положительно не может, поскольку правая нога не хочет стоять, а хочет долго и мучительно болеть; впереди маячат матрацы, на которых полчаса назад школьники досасывали «Зигу» и «Ягуар» — надо бы до них добраться и провести рекогносцировку. «Школьники-то вот не дураки: набухались и домой — им ведь завтра в школу. А мне ведь завтра не в школу — вот я, дурак, и не пошел домой», — продолжал тосковать Евгений. Из отвлеченных философствований Евгения вновь вывел поганец Карпов, который — отвратительно двуногий — вдруг ощутил свою чрезвычайность и полномочность в деле помощи павшему паркурщику. Приговаривая: «Да ладно, вывих у тебя», — он подставил свою левую часть тела под конечности Евгения и сопроводил калеку на вонючий и некрасивый желто-нежелтый поролон, где была проведена рекогносцировка. С правой ноги, с причитаниями и просьбами привести бабушку, Евгений стянул кед, а затем, до боли похожий на ядовитого морского гада, рядом с кедом лег носок. Карпов, не будь дураком, успел сбегать за пивом, резонно рассудив, что выправить ситуацию можно лишь усилив, углубив и усугубив этот метафизический дебош. Евгений ухватил пузырь, сделал пару глотков, а остальное с видимым наслаждением вылил на ногу — пошел дым и запахло сивняком. Карпов бессмысленно смотрел, как потоки желтой пенящейся жидкости омывают евгениеву ступню, то есть расходуются не по назначению. Стиснув зубы, он не стал выговаривать раненому корешу за непацанскость, а начал тыкать в ногу пальцем. Тыкать было прикольно.
— Полюбому у тебя вывих. Хотя, возможно, и перелом — вона как распухло, — Карпов выложил все, что знал о вывихах и переломах.
— Полюбому у меня перелом, хотя было бы заебись, если вывих, — поддержал импровизированный консилиум Евгений.
Евгениева ступня — та ее часть, где пятка, и торчит из ноги смешная округлая косточка — почему-то вызывала невнятные ассоциации с больным Винни-Пухом, развалившимся на подушках. Все в этой части Евгения дышало мягкостью, отечностью, болью и шизофренией. Оголенная, нога, казалось, не принадлежит Евгению, а будто бы ему кто-то ее дал, чтобы всем показывать и интриговать. На врачебный совет Карпов, при помощи средства связи, которое он имел наглость именовать телефоном, привлек самого известного костоправа города — Пантелеева. Авторитет Пантелеева и его компетенция не вызывали ни малейшего сомнения — он дружил с человеком по прозвищу Доктор, жил в трех шагах от травматологического отделения Соловьевской больницы, а еще однажды зимой, играя в футбол, со всего маху зарядил большим пальцем ноги по металлическому штырю, который поджидал его (автору кажется, что штырь поджидал именно большой палец ноги Пантелеева) под снегом — в общем, Пантелеев определенно разбирался в переломах и вывихах.
— Алло, Серега? Здорово, как твои дела? — небрежно начал Карпов беседу. — Прикинь, кажись, Хомяк ногу сломал…
— …………… (секунд пять продолжалось это …………..) хахахахахахахахаха!!!!
— Да я, блин, серьезно!
— Да я понимаю. Ну и чего?
— Чего-чего… Он на матраце, идти не может, я тут за пивом сходил… — существенные и несущественные новости в речи Карпова мешались, поскольку он ведь действительно сходил.
— Вы где хоть?
— Да у дома Николаевой школа есть — знаешь? Ну вот, он на пожарную лестницу полез, а потом спрыгнул — теперь вот лежит, хе-хе-хе.
— хыхыхыхыхыхухухахаха!!!
(Хомяк, доносясь из глубин алкогольно-болевой прострации):
— Ну ты, пидарас, скажи тому пидарасу, что он пидарас! Больно мне!!!
— Вызывайте такси, езжайте в Соловьевку. Я сейчас Доктору позвоню, чтобы вас без очереди приняли. А где хоть у него нога-то болит?.. хахахахаха! Передай ему, что он дэбил, — подвел Пантелеев итог трехсторонним переговорам.
Карпов принялся вызывать такси, а Евгений принялся лежать и капризничать. Пока таксист искал адрес «поближе к остановке улица Володарского», Карпов и Евгений обменивались взаимными оскорблениями и нервно хихикали — оба они понимали, что сейчас предстоит довольно неприятная операция — транспортировка Евгения из школьного двора поближе к остановке улица Володарского. Сделано это было по старинке — Карпов подставлял свою левую часть, а Евгений, опираясь на левую часть Карпова, прыгал стокилограммовым воробушком. Со стороны они, наверное, смотрелись как два стареющих гомосека, один из которых окружает второго любовью и заботой, а второй в это время, из чувства противоречия и равновесия вселенских сил, грязно матерится и размахивает в разные стороны грязным же носком. Таким манером добрались до стены дома, где последние силы покинули Евгения, и он попросил роздыху. Пока грустный клоун и профессиональный прыгун вниз роздыхал, Карпов побежал к таксисту, чтобы объяснить, с кем ему предстоит иметь дело. Стоя у такси, Карпов обернулся на шорохи и хрипы; увиденное заставило его сложиться пополам: Евгений полз к такси на четвереньках с такой целеустремленностью и волею во взоре, что и Мересьев бы обзавидовался; в правой руке он, с упорством закоренелого язычника, по-прежнему сжимал свой оберег в виде носка. «Херли ты меня там бросил? Я же не могу сам!», — чревовещал Евгений, доказывая при этом своими действиями, что сам он еще ого-го как может. Справа — на перекрестке Свободы и Толбухина — обнаружилась свеженькая авария, с битым стеклом и кореженными кузовами. Вид Евгения, выползающего с носком в руке из подворотни, наложившийся на вид аварии, вызвал в таксисте совершенно адекватную реакцию: «А вы в какой машине сидели, пацаны?». «Может, лучше бы мы и сидели», — загадочно произнес Карпов, и автомобиль направился в сторону травматологического отделения больницы им. Соловьева, в трех шагах от которой, как известно, живет Пантелеев.
В больнице Евгению не понравилось. Я сообщаю об этом потому, что Евгений не очень-то и помнит, понравилось ему там или нет. Так вот, Евгению в больнице не понравилось. Особенно ему не понравилось сидеть с опухшей ногой в «приемке», где из всех благ цивилизации были только две скамейки, засиженные поколениями предрасположенных к посещению этого места алкоголиков, будка охраны с двумя «будками» внутри будки, да еще худой и невменяемый дядя с пластиковой полторашкой 72-го портвейна (больше всего удивила как раз эта полторашка, ибо до того дня существовала непоколебимая, как Путин, вера в то, что портвейн No.72 в России разливается исключительно в тару емкостью 0,7 л). Наконец, Карпову, как верному арапчонку Евгения, было выдано кресло с опцией каталки, куда был погружен переломанный. Освоившись в каталке, Евгений немедленно стал похож на сварливого старика-инвалида — не хватало только злой сучковатой клюки, которой можно было бы тыкать всех в глаз. Впрочем, «головокруженье от успехов» еще не прошло — Евгений пока что ограничивался лишь понуканиями Карпова и приглушенными возгласами: «Йопта, чо ж так долго-то!». Нога его торчала впереди креслы, как бушприт, а под глазами было по черной метке. Худой дядя также отразил в своем сознании появление двух новых лиц. Сфокусировав взгляд и напрягши голосовые связки, он промычал: «Вы это… давайте потише… а то у меня тут жена вон там вон лежит я ее избил а она теперь лежит а мне тут сидеть… Потише, ребята, потише… хотите вот?», — и, конечно же, протянул свою биологически активную полторашку. Глядеть на все это и слушать все это было невозможно, и Карпов решил выйти покурить — тем более что экстремала-колясочника укатили наконец на рентген. Из-за двери раздавалось милое щебетание медсестры: «Ногу вот так! Да ляг ты нормально! Да не дергайся ты, а то отрежем все!..». Стремясь скрыться от ужасов больничной полночи, Карпов вышел в темный двор. В свете фонаря стояла «неотложка», из которой на носилках выносили нечто красное и с волосами. Пару секунд понадобилось на то, чтобы понять, что это девушка или то, что недавно было девушкой. «Жесть, да? Говорят, из окна выбросилась. Интересно, чего это она? Наверное, страшная была или муж ушел», — задумчивым ровным голосом говорил Карпову куривший рядом молодой охранник. Если в русском матерном есть градация между просто матерными, не очень матерными и самыми матерными словами, то мысли Карпова в эту минуту состояли исключительно из последних. Герой асфальта до сих пор пребывал в соловьевских катакомбах (в это время он как раз должен был плыть на лодке, ведомой угрюмым седобородым старцем) и поэтому ненадолго выпал из поля зрения рассказчика, зато Карпов вернулся в приемку и там у него обнаружился новый знакомый. К Карпову на лавочку присел некто в черном спортивном костюме, черных кроссовках, с черным, пропитанным кровью бинтом в руках и черной дырой в голове. «Леха», — сказал некто и протянул Карпову руку, похожую формой на булыжник. «Я, блять, ни хуя не догоняю, чо в этой больничке происходит», — начал некто Леха. — «Прикинь, второй час, блять, по ебаным кабинетам хожу с сотрясом. Освидетельствуют, блять. Мне тут наебенили, а они меня обвиняют, прикинь? Хули, епт, я шел за баклагой, а мне, блять: «Стой, блять! Деньги, блять, забрали…», — где-то в этом месте пришла хмурая личность в форме цвета февральского неба и некту Леху увела. Зато пришли две девки, у которых голова вырастала непосредственно из лосин, если не считать двух арбузообразных выпуклостей чуть ниже подбородка. По всему казалось, что девки по дороге то ли с работы, то ли на работу решили заскочить проведать своих знакомых охранников. Правда, догадку обламывал крошечный мопс, похожий больше на разросшегося волосатого кузнечика, чем на собаку.
— А ск’жите пжаалста, каму здесь можно с’бааку п’кзаать? — с порога спросила обладательница кузнечика у охранника. Интонации ее рязанско-проблядского акцента были бы, что называется, one of a kind, если бы вторым голосом не вступила (может быть, буква «в» здесь все-таки лишняя?) ее непохожая близняшка:
— Дааа, ее, предстАвляите, укусил клеещщ, и мы баимся ынцыфалитаа.
Охранник, разгоряченный пышностью форм и буйством красок, только пыхтел и сокращался. Обстановка «травмы», которую наконец обвели своими стеклянными глазами киборги, явно не указывала на то, что здесь располагается элитная ветеринарная лечебница. На полу забытым валялся лехин окровавленный бинт. Из-под лавки подмигивала пустая полторашка бормотухи. С лавки во все свои непонимающие глаза на девок взирал пьяненький еще Карпов. Ему, недавно «заинтригованному» видом груды костей и крови на носилках, особенно удивительно было сейчас вникать в масштабы проблем этих синтетических красоток. Узнав от охранников (они хоть дар речи и обрели, но с пошлой мутью в глазах справиться не сумели), что ветеринарная клиника «Канис» находится напротив и работает с 9.00 до 20.00, девки сказали в унисон: «Ну ладнаа, спасибаа, дасвиданьнья», — и свалили. Тут из-за какой-то двери независимо выкатился Евгений и сказал на удивление внятную речь:
— Я тебя, Карпов, не виню — сам мудак. Сказали мне, что у меня перелом, что надо ложиться, поэтому я прямо сейчас и лягу. А ты попроси, чтобы кто-нибудь позвонил моим родителям или сам позвони и скажи, где я и что со мной.
— Ага, они охуеть как обрадуются, если именно я им это сообщу!
— Да че ты очкуешь-то! Все нормально будет. Просто передай, что я в больнице. Им не привыкать.
— Ну ладно, я тогда пойду к Пантелееву. Сигарет тебе оставить?
— Не, не надо. Если уж бросать, то все сразу. И Карпов отправился к Пантелееву, который — а это сейчас знает каждый — живет в трех шагах от соловьевской «травмы». А Евгений остался. И до сих пор остается.
Илья Карпов
Трекбеки